Статья посвящена исследованию содержания и практики применения такого обстоятельства, исключающего производство по уголовному делу, как отсутствие в деянии состава преступления. Данное понятие подвергнуто историческому и сравнительно-правовому анализу, рассмотрены особенности его применения в уголовном процессе. Автор обосновал предложение о законодательной фиксации недостижения возраста уголовной ответственности как самостоятельного нереабилитирующего основания, исключающего производство по уголовному делу.
Одним из направлений совершенствования уголовно-процессуального законодательства и практики его применения является проведение междисциплинарных правовых исследований. Значительный потенциал в этом смысле имеет анализ вопросов, находящихся на пересечении проблемного поля наук уголовного процесса и уголовного права. Предметом настоящей статьи является изучение содержания и отдельных аспектов применения на практике такого основания, исключающего производство по уголовному делу, как отсутствие в деянии состава преступления.
В современной уголовно-правовой доктрине вполне устоялась точка зрения о том, что элементы и признаки различных составов преступлений описываются не только в диспозиции конкретной уголовно-правовой нормы, а в том числе в положениях Общей и Особенной частей Уголовного кодекса Республики Беларусь (далее – УК) [1, с. 79; 10, с. 168 – 196]. Весьма обстоятельную, на наш взгляд, классификацию признаков состава преступления в своей работе “Квалификация преступлений” разработал Л.Д.Гаухман. Так, по мнению ученого, признаки состава преступления можно классифицировать по различным критериям. Один из них – это источник закрепления признака. Согласно данному критерию признаки состава преступления могут находить свое отражение в статьях Особенной и Общей частей УК, в названиях разделов и глав Особенной части УК, в других (не уголовных) законах и (или) иных нормативных правовых актах, ссылки на которые содержатся в бланкетных диспозициях статей Особенной части УК, в международных договорах, ссылки на которые сделаны в бланкетных диспозициях статей Особенной части УК. Например, автор имеет в виду признаки, характеризующие приготовление к преступлению и покушение на его совершение; признаки, относящиеся к таким соучастникам преступления, как организатор, подстрекатель, пособник; признаки, наличие которых исключает преступность содеянного (малозначительность деяния, добровольный отказ от совершения преступления, необходимая оборона, крайняя необходимость и др.). Кроме того, с точки зрения уголовно-правовой значимости Л.Д.Гаухман выделяет признаки позитивные – указывают на наличие состава преступления (в своем большинстве закреплены в статьях Особенной части УК), и негативные – свидетельствуют о его отсутствии (примечания к статьям Особенной части УК, добровольный отказ от совершения преступления, невиновное причинение вреда, и др.) [6, с. 47 – 58].
Данная информация представлена нами с целью акцентировать внимание на том, что в уголовно-процессуальном смысле понятие “отсутствие в деянии состава преступления” имеет более узкое по сравнению с уголовно-правовой конструкцией “состав преступления” значение. В соответствии с п. 2 ч. 1 ст. 29 Уголовно-процессуального кодекса Республики Беларусь (далее – УПК) предполагается, что производство по делу должно быть прекращено только в случае отсутствия тех признаков состава преступления, которые в своем большинстве указаны в диспозиции статьи Особенной части УК, по которой квалифицировалось деяние. Данное утверждение становится вполне очевидным, если проанализировать перечень некоторых иных указанных в ч. 1 ст. 29 УПК обстоятельств, исключающих производство по делу. В названной норме наряду с отсутствием в деянии состава преступления (п. 2) законодатель выделяет такие основания, как отсутствие заявления лица, пострадавшего от преступления, если уголовное дело возбуждается и рассматривается не иначе как по его заявлению, кроме случаев, предусмотренных ч. 5 ст. 26 УПК (п. 6); смерть лица, за исключением случаев, когда производство по уголовному делу необходимо для реабилитации умершего (п. 7); вступление в силу закона, устраняющего наказуемость деяния (п. 10); наличие оснований для освобождения от уголовной ответственности, предусмотренных статьями Особенной части УК (п. 11). Однако, как мы указывали выше, с точки зрения уголовного закона и теории уголовного права все эти обстоятельства свидетельствуют об отсутствии состава преступления и просто являются иной формой проявления такого основания. Кроме того, бесспорно, что и отсутствие общественно опасного деяния (п. 1 ч. 1 ст. 29 УПК) есть частный случай отсутствия состава преступления, так как в этой ситуации исключается “сердцевина” преступления в виде деяния (действия или бездействия).
Полагаем, что законодатель в ст. 29 УПК по сравнению с уголовно-правовой доктриной умышленно сужает область значения и применения понятия “отсутствие в деянии состава преступления”. Если в уголовном праве состав преступления является универсальным инструментом, позволяющим зафиксировать присутствие (отсутствие) противоправности деяния, то в уголовно-процессуальной теории происходит своего рода девальвация такого правового явления, его разделение на самостоятельные основания. И, надо признать, в этом имеется своя рациональность. В ч. 1 ст. 29 УПК отсутствие в деянии состава преступления, равно как и связанные с ним основания, одинаково исключают уголовную ответственность, но они разнятся с точки зрения того, по какой причине они эту ответственность исключают и какие правовые последствия после этого возникают. Например, абсолютно закономерно, что с точки зрения права по-разному необходимо оценивать прекращение производства по делу в связи с отсутствием одного из конструктивных признаков конкретного состава преступления и то же решение, но принятое из-за вступления в силу закона, устраняющего наказуемость деяния, либо в связи с наличием особых оснований для освобождения от уголовной ответственности, предусмотренных статьями Особенной части УК. Указанным способом законодатель обеспечивает соответствие действующего права критерию справедливости, позволяет ему адекватно отражать складывающиеся в социуме правоотношения. Такой подход позволил оформиться в уголовно-процессуальной науке концепции так называемых реабилитирующих и нереабилитирующих оснований, влекущих прекращение производства по делу. Они, в свою очередь, играют важную роль для развития и реализации уголовно-процессуальных институтов, связанных с возмещением вреда, причиненного совершением преступления, а также органами, ведущими уголовный процесс.
Если мы обратим внимание на историю законодательного развития оснований, исключающих производство по уголовному делу, то увидим, что с момента появления первого Уголовно-процессуального кодекса БССР в 1923 году (далее – УПК 1923 года) их перечень постоянно претерпевал изменения. Так, УПК 1923 года помимо отсутствия состава преступления в совершенном деянии содержал пять самостоятельных оснований, исключающих производство по делу, которые, по своей сути, за исключением отсутствия общественно опасного деяния (события преступления), имеют схожие аналоги в действующем УПК. Кроме того, в ст. 4-а УПК 1923 года отдельной нормой было предоставлено право прокурору и суду отказать в возбуждении уголовного дела либо прекратить производство по делу при наличии малозначительности деяния. Уголовно-процессуальный кодекс БССР 1960 года (далее – УПК 1960 года) расширил этот перечень, включив в него отсутствие события преступления и недостижение лицом возраста уголовной ответственности, а также перечень оснований, обусловленных non bis in idem, которые во многом схожи с обстоятельствами, указанными в настоящий момент в п. 8, 9 ч. 1 ст. 29 УПК. При этом УПК 1960 года отказался от малозначительности деяния как самостоятельного основания, исключающего производство по делу. С этого момента в правоприменительной практике и теории процессуальной науки наличие указанного обстоятельства стали связывать с отсутствием состава преступления. Вступление в силу УПК 1999 года ознаменовалось очередным изменением списка обстоятельств, исключающих производство по делу. Снова недостижение возраста наступления уголовной ответственности, как это было и по УПК БССР 1923 года, утратило силу самостоятельного основания и стало частным случаем отсутствия состава преступления. Зато в законе появились такие ранее неизвестные обстоятельства, как вступление в силу закона, устраняющего наказуемость деяния; наличие оснований для освобождения от уголовной ответственности, предусмотренных статьями Особенной части УК; отказ должностного лица (органа) в даче согласия на возбуждение уголовного дела в отношении лица, указанного в пунктах п. 1, 2, 5 и 6 статьи 468-2 УПК, либо на привлечение такого лица в качестве подозреваемого или обвиняемого по уголовному делу, возбужденному в отношении других лиц либо по факту совершенного преступления; осуществление в рамках оказания международной правовой помощи уголовного преследования лица на территории иностранного государства по тому же подозрению, обвинению.
Краткий экскурс в историю подтверждает выдвинутый нами тезис о сужении содержания такого процессуального основания, исключающего производство по делу, как отсутствие состава преступления в совершенном деянии. Не отрицая право законодателя посредством уголовно-процессуальных норм уточнять объем и последствия применения изначально уголовно-правового понятия “отсутствие в деянии состава преступления”, также считаем, что в этом направлении назрели и требуются коррективы.
В первую очередь мы бы хотели остановиться на недостижении возраста наступления уголовной ответственности (ч. 1 ст. 27 УК) как на основании, исключающем производство по делу по п. 2 ч. 1 ст. 29 УПК. Проведенный выше анализ развития нормотворчества показывает, что законодатель в разное время по-разному относился к данному обстоятельству. Не выделяя его из объема понятия “отсутствие состава преступления в совершенном деянии” по УПК 1923 года, он придал ему самостоятельное значение со вступлением в силу УПК 1960 года, чтобы затем окончательно исключить из УПК 1999 года. По меньшей мере подобные решения говорят об отсутствии однозначной позиции на данный счет.
Известно, что проблема определения точного возраста наступления уголовной ответственности находится в плоскости проблематики науки уголовного права. По своей природе возраст наступления уголовной ответственности есть неопровержимая законодательная презумпция того, что до определенного жизненного момента лицо не способно осознавать общественную опасность своих действий. В свою очередь, с наступлением определенного в ст. 27 УК возраста начинает действовать другая, но уже опровержимая презумпция вменяемости преследуемого в уголовном порядке лица. Все это указывает на то, что данное обстоятельство носит условный и конвенциональный характер, своего рода возрастная невменяемость в этом случае не устанавливается посредством судебного решения на основании исследованных объективных доказательств (заключение судебно-психиатрической экспертизы и др.), а фиксируется в отношении индивидуально неопределенного круга лица решением законодателя. Известно, что в мире нет единого подхода по вопросу о том, с какого момента несовершеннолетние могут подвергаться мерам уголовной ответственности. В Замечаниях общего порядка N 10 “Права детей в рамках отправления правосудия в отношении несовершеннолетних” (приняты в г. Женеве 15.01 – 02.02.2007) Комитет по правам ребенка ООН заключает, что “минимальный возраст наступления уголовной ответственности, лежащий ниже 12-летнего предела, рассматривается Комитетом как не являющийся международно-приемлемым” [9]. Возраст наступления уголовной ответственности, по своей сути, во многом схож с юридической фикцией, так как УК дифференцирует его применительно к разным преступлениям. Субъектом большинства преступных деяний несовершеннолетний становится с 16 лет, однако за некоторые преступления он может нести ответственность с 14 лет. Таким образом, момент наступления уголовной ответственности скорее объясняется не способностью осознавать преступность своих действий, а необходимостью защитить общество и государство от наиболее тяжких и распространенных преступлений, совершаемых несовершеннолетними.
Наиболее объемно необходимость закрепления недостижения возраста уголовной ответственности в качестве самостоятельного основания, исключающего производство по делу, видна при анализе положений, регулирующих право на возмещение вреда, причиненного незаконными действиями органов, ведущих уголовный процесс.
Так, О.В.Рожко критично относится к конструкции, действующей в ст. 461 УПК, которая гарантирует несовершеннолетним правонарушителям, фактически совершившим деяние, запрещенное УК, право на возмещение вреда, если производство по уголовному делу будет прекращено ввиду недостижения ими минимально необходимого для наступления уголовной ответственности возраста. Соглашаясь в данном вопросе с Б.Т.Безлепкиным, указанный автор считает, что “нельзя отождествлять правовое положение лица, в отношении которого уголовное преследование прекращено за отсутствием состава преступления ввиду доказанной невиновности, и несовершеннолетнего, в отношении которого принято аналогичное решение, но в связи с недостижением возраста привлечения к уголовной ответственности. Если в первом случае обязанность государства возместить причиненный лицу вред соответствует принципам и задачам уголовного процесса, то во втором противоречит здравому смыслу” [12, с. 82; 3, с. 217].
В отличие от О.В.Рожко решение обозначенной проблемы мы не связываем с корректировкой ч. 1 ст. 461 УПК путем исключения из нее права на возмещение вреда лицам в случаях прекращения уголовного преследования, предварительного расследования, производства по уголовному делу либо оправдания в связи с недостижением возраста привлечения к уголовной ответственности согласно ст. 27 УК. Полагаем, что изменения необходимо внести в ч. 1 ст. 29 УПК путем дополнения ее самостоятельным основанием, исключающим производство по делу, в виде недостижения возраста наступления уголовной ответственности. Соответственно связанные с этой новацией изменения потребуется внести также в ч. 5 ст. 155, ч. 1 ст. 279 и п. 1 ч. 1 ст. 303 УПК.
Анализ понятия “отсутствие в деянии состава преступления” показывает, что в его основе лежат уголовно-правовые основания. Однако в определенных случаях, как это следует из положений УПК, об отсутствии состава преступления приходится говорить и в ситуации, обусловленной позицией участников уголовного процесса. Речь идет об отказе государственного обвинителя от обвинения, поддержанного потерпевшим, гражданским истцом или их представителями, когда суд в силу требований ч. 8 ст. 293 УПК обязан прекратить производство по делу в соответствии с п. 2 ч. 1 ст. 29 УПК. Указанное полномочие со стороны обвинения есть проявление искового характера государственного обвинения в суде, позволяющее обвинительной власти реализовать свое право на распоряжение предметом судебного разбирательства по своему усмотрению. Оно в полной мере соответствует современному пониманию состязательного уголовного судопроизводства и освобождает суд в случае выбытия из процесса участников со стороны обвинения от выполнения, как это было ранее в советском уголовном процессе, несвойственной ему функции обвинения. Конечно, сам механизм реализации этого права с точки зрения процессуальной формы, сроков и правовых последствий является весьма дискуссионным и оставляет много неразрешенных вопросов. Однако в контексте избранной нами проблематики исследования нас волнует вопрос о том, насколько правомерно связывать такое решение с отсутствием состава преступления. Решение о прекращении производства по делу, обусловленное исключительно позицией участников со стороны обвинения, есть яркое проявление формально-юридической истины в уголовном процессе. Такие авторы, как Т.Борико, Ю.В.Самович, В.Сирош, Р.В.Бурак, считают, что обязанность суда прекратить производство по делу в связи с заявленным отказом от обвинения идет вразрез с принципом оценки доказательств в соответствии с внутренним убеждением, так как решение суда в данном случае зависит исключительно от мнения государственного обвинителя и участников со стороны обвинения [4, с. 59; 13, с. 107 – 108; 14, с. 15; 5, с. 197]. Вполне возможно, что у суда будет иная позиция на данный счет и он будет считать обвиняемого причастным и виновным в совершенном деянии. Именно поэтому В.Балакшин в подобной ситуации допускает продолжение деятельности суда независимо от заявленного отказа до постановления законного приговора. “Суд как орган государственной власти не может и не должен быть ограничен в принятии решения по уголовному делу, если оно вытекает из достоверно установленных обстоятельств дела и требований закона, основано на внутреннем убеждении судьи (судей) и согласуется с их совестью. Он не может и не должен принимать иное решение, даже если это обвинительный приговор, в ситуации, когда в силу низкой квалификации государственного обвинителя или других причин (они могут быть самые различные) он полностью либо частично отказывается от обвинения” [2, с. 24]. Л.А.Денисов, как и З.В.Макарова, предлагает отказ от обвинения во всех случаях рассматривать как не более чем ходатайство (мнение) государственного обвинителя, которое не должно обязывать суд прекращать производство по делу [8, с. 18; 11].
Не разделяя позицию указанных ученых, так как она находится в концептуальном противоречии с состязательной природой современного судопроизводства, хотим отметить, что наш законодатель, однажды сделав выбор в пользу публично-исковой модели обвинения в суде, не смог быть последовательным и реализовать ее до конца в должной мере. Наделив участников со стороны обвинения правом распоряжаться предметом судебного разбирательства в виде обвинения, законодатель согласился на достижение формальной (юридической) истины по делу, однако при этом оставил за судом обязанность обосновать данное решение материальным основанием. Таким образом, закон как бы пытается придать решению, имеющему уголовно-процессуальную природу, материальный и, как следствие, объективный характер. Однако об объективности говорить в данном случае мы не можем. Ведь даже вопрос об обстоятельствах, которыми должен руководствоваться государственный обвинитель, принимая свое решение, в текущий момент является открытым. В ч. 7 ст. 293 УПК постулируется весьма неконкретное правило о том, что отказаться от обвинения (полностью или частично) возможно, если государственный обвинитель придет к выводу, что обвинение не нашло подтверждения в судебном разбирательстве. Разумным будет считать, что в основе такого решения помимо отсутствия состава преступления могут лежать и другие основания, исключающие виновность лица: отсутствие общественно опасного деяния, а также недоказанность участия обвиняемого в совершении преступления. Однако закон почему-то во всех случаях требует связывать отказ от обвинения с отсутствием состава преступления.
Неконкретность правовых оснований для отказа от обвинения в суде, когда они вне зависимости от реально складывающейся ситуации должны обусловливаться п. 2 ч. 1 ст. 29 УПК, может повлечь реальные сложности для правоприменения. Так, отказ участников со стороны обвинения от поддержания своей функции по причине недоказанности вины обвиняемого, когда сам факт совершения общественно опасного деяния сомнений не вызывает, не позволит в дальнейшем принять действенные меры по установлению лица, совершившего преступление. В соответствии с ч. 2-1 ст. 368 УПК только оправдание лица за недоказанностью участия обвиняемого в совершении преступления дает право суду передать уголовное дело прокурору для организации проведения дополнительного предварительного расследования.
Вытекающая из ч. 8 ст. 293 УПК обязанность суда в случае отказа стороны обвинения от поддержания своей функции прекратить производство по делу в соответствии с п. 2 ч. 1 ст. 29 УПК входит в противоречие с требованиями ч. 2 этой же нормы, предписывающей в случае установления в ходе судебного разбирательства обстоятельств, указанных в п. 1, 2 ч. 1 ст. 29 УПК, постановить оправдательный приговор. Указанное положение, безусловно, является правовой гарантией реализации указанной в ч. 2 ст. 7 УПК задачи уголовного процесса по оправданию и реабилитации незаконно обвиненного лица. Здесь речь идет не только об особых, необходимых в данном случае психологических и социальных последствиях вынесения оправдательного приговора. Исходя из положений п. 1 и 2 ч. 1 ст. 461 УПК право на возмещение вреда гарантировано обвиняемому, оправданному судом, а также обвиняемому, уголовное преследование в отношении которого прекращено по основаниям, предусмотренным п. 1, 2, 8 и 9 ч. 1 ст. 29 и ч. 2 ст. 250 УПК. С учетом того, что уголовное преследование отсутствует в стадии судебного разбирательства, а в отношении обвиняемого реализуется именно функция обвинения, вопрос права на возмещение вреда в случае отказа от обвинения и принятия судом решения о прекращении производства по делу (а не о прекращении уголовного преследования) может быть поставлен под сомнение. И.Данько и О.Рожко в своем исследовании как раз и акцентируют на этом внимание, указывая, что “в стадии назначения, подготовки и проведения судебного разбирательства суд в соответствии с ч. 1 ст. 279, п. 1 ч. 1 ст. 303 УПК уполномочен прекращать производство по уголовному делу, в том числе при наличии оснований, предусмотренных п. 8, 9 ч. 1 ст. 29 УПК… В случае прекращения уголовного преследования по названным основаниям органом дознания, следователем либо прокурором лицо получает право на возмещение вреда. В то же время, если по этим основаниям решение принимает суд, аналогичного права не возникает” [7, с. 29].
Конечно, можно допустить, что увязывание отказа от государственного обвинения с отсутствием состава преступления есть попытка законодателя придать этому решению окраску реабилитирующего основания прекращения производства по делу. Однако мы считаем этот подход весьма неудачным, так как он влечет ряд проблем, указанных выше, а восстановление в правах необоснованно обвиненного в совершении преступления лица по уголовному делу, направленному в суд, должно происходить исключительно посредством процедуры оправдания. Решение об отказе от обвинения, которое является процессуальным по своей сути, не должно обременять суд необходимостью его дополнительного обоснования ссылкой на какое-либо материальное основание, исключающее производство по делу. Для исправления ситуации считаем возможным исключить из ч. 8 ст. 293 УПК указание на п. 2 ч. 1 ст. 29 УПК, зафиксировав в этой норме, что отказ от государственного обвинения влечет постановление оправдательного приговора. Одновременно следует исключить из текста УПК п. 2 ч. 1 ст. 303 и дополнить ч. 1 ст. 357 УПК новым основанием постановления оправдательного приговора в виде пункта 4 с новой редакцией: “В случае полного или частичного отказа государственного обвинителя от обвинения, если от обвинения отказались также потерпевший, гражданский истец или их представители”.
СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ ИСТОЧНИКОВ
1. Бабий, Н.А. Уголовное право Республики Беларусь. Общая часть: учеб. пособие / Н.А.Бабий. – Минск: ГИУСТ БГУ, 2006. – 335 с.
2. Балакшин, В. Состязательность или оптико-акустический обман? / В.Балакшин // Законность. – 2001. – N 12. – С. 23 – 27.
3. Безлепкин, Б.Т. Настольная книга следователя и дознавателя / Б.Т.Безлепкин. – М.: Проспект, 2009. – 288 с.
4. Борико, Т. Проблемы реализации некоторых принципов уголовного процесса в стадии судебного разбирательства / Т.Борико // Юстыцыя Беларусi. – 2005. – N 4. – С. 58 – 59.
5. Бурак, Р.В. Отказ прокурора от обвинения: проблемы и возможные пути их разрешения / Р.В.Бурак // Теоретические и прикладные проблемы уголовного процесса, криминалистики и оперативно-розыскной деятельности: материалы науч.-практ. конф., Минск, 18 мая 2006 г. / М-во внутр. дел Респ. Беларусь, Акад. МВД. – Минск: Акад. МВД, 2006. – С. 193 – 197.
6. Гаухман, Л.Д. Квалификация преступлений: закон, теория, практика / Л.Д.Гаухман. – М.: Центр ЮрИнфоР, 2001. – 315 с.
7. Данько, И. Защита реабилитированных лиц: проблемы уголовно-процессуальной регламентации / И.Данько, О.Рожко // Юстыцыя Беларусi. – 2009. – N 4. – С. 28 – 31.
8. Денисов, Л.А. Судебное следствие как составная часть стадии судебного разбирательства: автореф. дис. … канд. юрид. наук: 12.00.09 / Л.А.Денисов; Владимир. юрид. ин-т Федер. службы исполн. наказаний. – Владимир, 2007. – 22 с.
9. Замечание общего порядка Комитета ООН по правам ребенка N 10 от 25.04.2007 “Права детей в рамках отправления правосудия в отношении несовершеннолетних” [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.unicef.org/ceecis/CRC.C.GC.10_ru.pdf. – Дата доступа: 17.09.2013.
10. Кузнецова, Н.Ф. Курс уголовного права. Общая часть / Н.Ф.Кузнецова [и др.]; под общ. ред. И.М.Тяжевой. – М.: ЗЕРЦАЛО, 1999. – Том 1: Учение о преступлении. – 592 с.
11. Макарова, З.В. Проблемы противодействия преступности в современных условиях [Электронный ресурс] / З.В.Макарова // материалы Междунар. науч.-практ. конф., Уфа, 16 – 17 октября 2003 г. – Уфа: РИО БашГУ, 2003. – Часть 1. – 280 с. – Режим доступа: http://kalinovsky-k.narod.ru/b/ufa20034/20.htm. – Дата доступа: 31.01.2009.
12. Рожко, О.В. Право на возмещение вреда, причиненного незаконными действиями органа, ведущего уголовный процесс: дис. … канд. юрид. наук: 12.00.09 / О.В.Рожко. – Минск, 2009. – 156 с.
13. Самович, Ю.В. К вопросу об ограничении права индивида на судебную защиту (практика Европейского Суда по правам человека и Конституционного Суда РФ) / Ю.В.Самович // Право и политика. – 2006. – N 1. – С. 103 – 109.
14. Сирош, В. На трибуну второго съезда судей Республики Беларусь / В.Сирош // Суд. весн. – 2001. – N 4. – С. 15 – 16.