Категория корысти (корыстных побуждений) в уголовном праве Республики Беларусь

Уголовный кодекс Республики Беларусь (далее — УК) активно оперирует такими понятиями как «корыстные побуждения», «корыстная заинтересованность», «корыстная цель», «корыстные преступления». Термины, имеющие своим корнем «корыст», 30 раз встречаются в статьях Общей и Особенной частей УК республики, в примечаниях к статьям и главам Особенной части УК. Так, в Общей части УК законодатель наряду с термином «корыстные побуждения» (ч. 10 ст. 4, ч. 2 ст. 50, ч. 2 ст. 61) употребляет и понятие «корыстное преступление» (ст. 111). Термин «корыстные побуждения» в качестве одного из видов родового понятия «низменные побуждения» использован в п. 8 ч. 1 ст. 64 УК.

Более богатая палитра употребления названных выше терминов представлена в Особенной части УК. Здесь мы встретим указание на собственно «корыстные побуждения» (п. 12 ч. 2 ст. 139, п. 6 ч. 2 ст. 147, п. 7 ч. 2 ст. 291, ч. 2 ст. 348, ч. 2 ст. 400, ч. 2 ст. 401) и «корыстные побуждения» как вид «низменных побуждений» (ч. 2 ст. 180, п. 3 ч. 2 ст. 182), как вид «личной заинтересованности» (ч. 2 ст. 255, ч. 1 ст. 258, ч. 1 ст. 260, ч. 2 ст. 349, ч. 2 ст. 424, ч. 2 ст. 425, ч. 2 ст. 426, ст. 427, ч. 1 ст. 455) и, наконец, как вид «личных побуждений» (ч. 1 ст. 377). Найдем в Особенной части УК и нормы, в которых говорится о «корыстной цели» в единственном (ст. 171, ч. 1 примечаний к гл. 24, ст. 251) и множественном числах (ст. 176). В ряде случаев цель как обязательный признак состава преступления определяется через отсутствие «корыстной цели» (ст. 217 УК) либо ссылка на «корыстную цель» служит средством для указания на отсутствие уголовно-правового значения цели как признака, характеризующего субъективную сторону соответствующего преступления (примечания к ст. 294 и гл. 29 УК).

Вне всякого сомнения, знание содержания приведенных понятий, используемых в уголовном законе, имеет большое значение. Прежде всего оно проявляется в сфере осуществления уголовного преследования и правосудия по уголовным делам в виду преобладания в республике преступлений корыстной направленности в структуре преступности, равно как и лиц, осужденных за корыстные преступления, в составе судимых лиц. Так, например, в 2001 г. удельный вес таких корыстных преступлений как хищения в общей структуре преступности составил 64, 4%, а среди лиц, осужденных судами республики, 57, 0% пришлось на лиц, осужденных за хищения <1>. Согласно статистическим данным Министерства юстиции Республики Беларусь доля лиц, осужденных за хищения в первом полугодии 2002 г., несколько снизилась и равнялась 51, 4% от числа всех осужденных судами республики.

В отличие от УК 1960 г. действующий УК дает законодательное определение понятия «корыстные побуждения». Оно содержится в ч. 10 ст. 4 УК в следующем виде: «Под корыстными побуждениями понимаются мотивы, характеризующиеся стремлением извлечь из совершенного преступления для себя или близких выгоду имущественного характера либо намерением избавить себя или близких от материальных затрат». Данное законодательное определение применимо ко всем случаям использования термина «корыстные побуждения» либо в качестве самостоятельного, либо как видового понятия, используемого в связке с родовыми понятиями «низменные побуждения», «личная заинтересованность» и «личные побуждения». Основанием для такого утверждения служит норма ч. 1 ст. 4 УК, устанавливающая, что термины, используемые в УК, в том числе и термин «корыстные побуждения», предназначены для целей единообразного и точного их применения.

Определяя понятие «корыстные побуждения», законодатель опирался на этимологию слова «корысть». В русском языке «корысть», т.е. корыстолюбие — это «стремление к личной выгоде, наживе» <2>. Такое стремление продиктовано объективно существующими материальными потребностями человека, является прямым их продолжением. Потребность человека в вещах, имуществе — объективная необходимость. Человеку нужно иметь имущество. Чуть в меньшей степени он испытывает потребность в работах и услугах, получаемых от других лиц. Чем больше у него имущества, чем оно разнообразнее и качественнее, чем шире у него возможности по получению работ и услуг, тем полнее он обеспечивает свои нужды, потребность в пище, одежде, жилье, средствах передвижения, получении информации и прочих благах. Такая потребность может быть реализована как путем приобретения имущества, его приращения, так и посредством избавления от определенных материальных затрат, дающей возможность человеку сохранить свое имущество в целости, избежать его потерь. Осознание этой потребности ведет к формированию мотива как осознанного побуждения (стремления, желания, намерения действовать <3>), вызывающего решимость совершить какое-либо действие, направленное на удовлетворение материальной потребности <4>.

В литературе справедливо отмечается, что «сами по себе потребности, интересы, чувства и другие элементы психологической жизни человека мотивами не являются до тех пор, пока они не приобретут значения побуждения к конкретному поступку» <5>. Психическая деятельность лица, у которого возник мотив к совершению преступления, продолжается в направлении формирования цели его преступного поведения, определения путей и средств ее достижения, прогнозирования возможных последствий и принятия решения на совершение преступления. Совершение преступления подвергается контролю и коррекции со стороны виновного, анализу наступивших последствий и переходу к состоянию раскаяния или выработки защитного мотива <6>.

В качестве мотива к совершению какое-либо действия, направленного на удовлетворение материальной потребности, выступает «корыстное побуждение». Само по себе стремление лица к личной выгоде, наживе нельзя рассматривать как негативное, антисоциальное и уж тем более преступное <7>. В конечном счете, именно это стремление является двигателем развития и человека как социального существа, и общества в целом. Главное, что следует установить при оценке такого стремления, за счет кого удовлетворяется это побуждение. Материальные потребности людей сталкиваются, их стремление к личной выгоде противоречат друг другу. Корыстные побуждения, как стремление (желание) получить имущественную выгоду, приобретают негативную, антиобщественную окраску лишь тогда, когда они удовлетворяются за счет других лиц, в ущерб их материальным, имущественным интересам в нарушение установленного порядка.

Корыстные побуждения в уголовно-правовом смысле, определенном в ч. 10 ст. 4 УК, имеют негативное содержание, поскольку удовлетворяются посредством совершения преступления. В ряде случаев в уголовном законе такой мотив включается в основной или квалифицированный состав преступления в качестве обязательного, конструктивного признака, характеризующего его с субъективной стороны. При этом неважно, являются ли корыстные побуждения единственным мотивом, толкающим лицо на совершение преступления, или же они — лишь часть, вид иных мотивов, являющихся, по мнению законодателя, отрицательными, антисоциальными. Так, к примеру, отсутствие при совершении действий по подлогу документов признака корыстной или иной личной заинтересованности означает отсутствие в действиях должностного или иного уполномоченного лица состава преступления, именуемого служебным подлогом (ст. 427 УК). В подобных случаях отсутствие такого мотива исключает в полном объеме уголовную ответственность за служебный подлог (см. п. 2 ч. 1 ст. 29 Уголовно-процессуального кодекса Республики Беларусь). Если же признак корыстной или иной личной заинтересованности как альтернативный признак единого состава преступления с альтернативными признаками <8> отсутствует, то уголовная ответственность за совершенное лицом деяние допустима только при условии наличия иных альтернативных признаков состава преступления (см., например, ст. 260 УК). Отсутствие корыстной или иной личной заинтересованности у лица, умышленно разгласившего коммерческую или банковскую тайну, означает отсутствие лишь квалифицированного состава разглашения коммерческой тайны (ч. 2 ст. 255 УК), что при наличии обстоятельств, указанных в уголовном законе, влечет уголовную ответственность виновного за указанное преступление, предусмотренное основным составом, изложенным в ч. 1 ст. 255 УК.

Уголовный закон связывает наличие корыстных побуждений со стремлением лица извлечь выгоду имущественного характера только для себя или близких либо с намерением избавить от материальных затрат только себя или близких. И это понятно и обосновано, поскольку стремление к личной имущественной выгоде может быть связано только с интересами самого лица или его близких, под которыми в п. 3 ч. 2 ст. 4 УК понимаются близкие родственники и члены семьи лица, совершившего преступление, либо иные лица, которых лицо, совершившее преступление, обоснованно признает своими близкими.

Корыстные побуждения отсутствуют, если лицо, совершающее преступление в качестве его исполнителя, желало (стремилось) удовлетворить материальные интересы третьих лиц, не являющихся для него близкими. Точное определение наличия или отсутствия корыстных побуждений имеет большое значение в правоприменительной практике. В тех случаях, когда этот признак субъективной стороны преступления является обязательным, от него зависит решение вопроса о наличии или отсутствии состава преступления в действиях виновного, равно как и точность квалификации содеянного им органами уголовного преследования и судом.

Наличие или отсутствие корыстных побуждений оказывает влияние на назначение всех видов наказания, предусмотренных УК. Так, в соответствии с ч. 1 ст. 62 УК суд при назначении наказания должен учесть наряду с другими обстоятельствами мотивы и цели содеянного, обстоятельства, смягчающие и отягчающие ответственность. В силу п. 8 ч. 1 ст. 64 УК совершение преступления из корыстных или иных низменных побуждений является обстоятельством, отягчающим ответственность. Корыстная мотивация действий виновного дает основания суду применить наказание в виде конфискации имущества за тяжкие и особо тяжкие преступления (см. ч. 2 ст. 61 УК). Отсутствие корыстных побуждений является своеобразным запретом на применение такого вида наказания как конфискация имущества. Наконец, наличие корыстных побуждений обязывает суд при назначении наказания в виде штрафа увеличить минимальные и максимальные пределы этого вида наказания в два раза (см. ч. 2 ст. 50 УК).

Понятие «корыстное преступление» применено в уголовном законе только один раз в ст. 111 УК (штраф), определяющей особенности назначения наказания в виде штрафа к лицам, совершившим преступление в возрасте до восемнадцати лет. При этом данное понятие никак не определяется. Думается, будет неверным использование в целях раскрытия этого понятия подходов, свойственных криминологической науке. Понятие «корыстное преступление» употреблялось и употребляется поныне в криминологии для обозначения элемента, частицы такого явления как корыстная преступность. Характерно, что термин «корыстная преступность» в последние десятилетия преимущественно трансформировался в термин «экономическая преступность» или «преступность экономической направленности» <9>. Предпочтительнее для определения понятия «корыстное преступление» произвести сравнительный анализ ст. 50 и 111 УК.

Регулируя вопрос о величине наказания в виде штрафа в ч. 2 ст. 50 УК, законодатель дифференцирует его размер в зависимости от категории преступления (см. ст. 12 УК). За преступление, не представляющее большой общественной опасности, установлен самый низкий размер штрафа, а за менее тяжкое преступление — более высокий. Назначение штрафа за тяжкое и особо тяжкое преступление не предусмотрено. Минимальные и максимальные пределы штрафа увеличиваются в два раза, если преступление, не представляющее большой общественной опасности, или менее тяжкое преступление совершены из корыстных побуждений. Термин «корыстное преступление» в данном случае законодатель не применяет. В качестве отличительного признака преступления, требующего более жестких штрафных санкций, выступает мотив.

В ст. 111 УК дифференциация размера штрафа, применяемого в отношении лиц, совершивших преступление в возрасте до восемнадцати лет, не предусмотрена. Его величина — едина для всех категорий преступлений, совершаемых этими лицами. Правда, эти категории в отличие от ч. 2 ст. 50 УК не названы. Однако обращение к ст. 108 УК показывает, что уголовная ответственность лица, совершившего преступление в возрасте до восемнадцати лет, наступает в соответствии с положениями уголовного закона с учетом правил, предусмотренных разделом V «Особенности уголовной ответственности лиц, совершивших преступления в возрасте до восемнадцати лет». Другими словами, в соответствии со ст. 108 и 111 УК штраф назначается лицу, совершившему в несовершеннолетнем возрасте преступления, относящиеся только к категории не представляющих большой общественной опасности, или менее тяжких преступлений. Размер штрафа за совершение преступлений указанных категорий увеличивается, если они являются корыстными преступлениями. Прямого указания на мотив как отличительного признака преступления, требующего более жестких штрафных санкций, законодатель не делает. Не раскрывается им и содержание прилагательного «корыстное», использованного в качестве признака понятия «преступление».

По существу, законодатель применяет схожий алгоритм дифференциации штрафных санкций для лиц, совершивших преступления названных категорий в совершеннолетнем и несовершеннолетнем возрасте. Для несовершеннолетних лишь предусмотрен менее значительный размер штрафа и отсутствие его дифференциации в зависимости от категории преступления. Однако увеличение штрафных санкций в зависимости от корыстной направленности совершенных преступлений — положение, единое для всех обвиняемых независимо от их возраста. Конечно, размер штрафа для несовершеннолетних вполне обоснованно является меньшим в сравнении с взрослыми обвиняемыми. Не ясно только, идентичны ли понятия «преступление, совершенное из корыстных побуждений», примененное в ч. 2 ст. 50 УК, и понятие «корыстное преступление», используемое в ст. 111 УК. С учетом приведенного выше анализа напрашивается только один ответ на этот вопрос. Эти понятия идентичны. Резонно в этой связи высказать недоумение по поводу использования законодателем отличающихся друг от друга терминов для обозначения одного и того же вида преступления. Применение для обозначения одного и того же вида преступления неодинаковых терминов запрещается ст. 34 Закона Республики Беларусь от 10 января 2000 г. «О нормативных правовых актах Республики Беларусь». Данная статья, определяя требования, предъявляемые к стилистическому оформлению текста нормативного правового акта, устанавливает правило, согласно которому «в тексте нормативного правового акта не допускается употребление:…в одном и том же смысле разных понятий (терминов)».

Термин «преступление, совершенное из корыстных побуждений» использован законодателем не только в ч. 2 ст. 50 УК, но и в ч. 2 ст. 61 УК, что не случайно. В данном случае возобладал единообразный подход в использовании понятийного аппарата уголовного закона, позволяющий обеспечивать и единообразную практику его применения. В соответствии с правилами законодательной техники более правильным было бы вместо слов «корыстное преступление» применить в ст. 111 УК слова «преступление, совершенное из корыстных побуждений».

По моему мнению, корыстные побуждения лежат в основе действий, именуемых в уголовном законе лжепредпринимательством, т.е. преступления, выражающегося в создании юридического лица без намерения осуществлять уставную деятельность в целях получения ссуд, кредитов, либо для прикрытия запрещенной деятельности, либо для сокрытия, занижения прибыли, доходов или других объектов налогообложения, либо для извлечения иной имущественной выгоды, повлекшем причинение ущерба в крупном размере (см. ст. 234 УК). В данной статье уголовного закона не употребляется термин «корыстные побуждения». Для описания этого преступления законодатель обращается к категории «цель». Перечисление видов цели, преследуемой виновным при лжепредпринимательстве, завершается указанием в диспозиции названной статьи на родовое для этих видов понятие — цель «извлечения иной имущественной выгоды».

Говоря о стремлении извлечь из совершенного преступления для себя или близких выгоду имущественного характера (ч. 10 ст. 4 УК), законодатель определяет такие устремления как «корыстные побуждения», как мотив преступления. В ст. 234 УК для обозначения цели использовано словосочетание «извлечение иной имущественной выгоды», являющееся синонимом словосочетания «извлечение выгоды имущественного характера», примененного в ч. 10 ст. 4 УК для обозначения мотива. Таким образом, имея одинаковое содержание, приведенный признак, характеризующий преступление с субъективной стороны, получает разное наименование. В Общей части УК этот признак именуется мотивом, в ст. 234 УК Особенной части — целью. Оплошность ли это или же осознанный шаг законодателя, связанный с отождествлением понятий «корыстная цель» и «корыстный мотив»? Ответ на данный вопрос, думается, может дать исследование других норм Особенной части уголовного закона, содержащих подобную терминологию.

Употребление в ст. 171, 176, 251 и ч. 1 примечаний к гл. 24 УК понятия «корыстная цель» как обязательного признака субъективной стороны преступлений, предусмотренных названными уголовно-правовыми нормами, обязывает поставить вопрос и о том, в каком соотношении находится это понятие с понятием «корыстные побуждения». Как отмечалось выше, появление мотива, в том числе корыстных побуждений, предшествует формированию цели. Если исходить из содержания корыстных побуждений, то корыстная цель как желаемый результат преступления представляется в виде завладения чужим имуществом или правом на него, обращения его в свою пользу или пользу близких и получения тем самым имущественной выгоды. Реализация лицом поставленной им корыстной цели служит удовлетворению его корыстных побуждений. Стремление обогатиться, иметь больше чем имеешь (корыстный мотив) и формирование на основе этого мотива корыстной цели (завладеть чужим имуществом) нельзя рассматривать как совпадающие понятия. Взгляды некоторых юристов, допускающих отождествление корыстного мотива и корыстной цели применительно к конкретным преступлениям корыстной направленности <10>, на мой взгляд, не учитывают указанное несовпадение анализируемых понятий.

Сводничество (ст. 171 УК), использование опеки или попечительства, повлекшее существенное ущемление прав и законных интересов подопечных (ст. 176 УК), действия по умышленному противоправному завладению имуществом или правом на него (ч. 1 примечаний к гл. 24), а также действия, приведшие к срыву публичных торгов в ущерб собственнику имущества или иному лицу (ст. 251 УК), являются преступными при условии, что лицо, их совершающее, преследовало корыстную цель. Особый интерес для уяснения содержания корыстной цели имеет анализ определения понятия «хищение».

Впервые в законодательной практике белорусского государства в уголовном законе дается определение понятия «хищение» как преступления против собственности (см. ч. 1 примечаний к гл. 24 УК), а равно понятия «хищение» огнестрельного и других видов оружия, его основных частей, боеприпасов, взрывчатых веществ или взрывных устройств как преступления против общественной безопасности (см. примечание к ст. 294 УК) и радиоактивных материалов, наркотических средств, психотропных веществ и прекурсоров, сильнодействующих или ядовитых веществ как преступления против здоровья населения (см. примечание к гл. 29 УК).

Если сравнить эти определения, то окажется, что они во многом совпадают. Например, совпадают имеющиеся в этих определениях перечни способов (форм) хищения, приведенные в указанных примечаниях. Особенность хищений, ответственность за которые предусмотрена ст. 294 УК и статьями гл. 29 УК, состоит в том, что в качестве его предмета выступают различные объекты гражданских прав (предметы, материалы, средства, препараты или вещества), а также право на них. Отличительная черта этих объектов гражданских прав состоит в том, что они относятся к числу:

1) объектов гражданских прав, нахождение которых в обороте не допускается в связи с указанием о них в уголовном законе (объекты, изъятые из гражданского оборота — см. п. 2 ст. 129 Гражданского кодекса Республики Беларусь (далее — ГК), или

2) объектов гражданских прав, которые могут принадлежать лишь определенным участникам оборота либо нахождение которых в обороте допускается по специальному разрешению (объекты, ограниченные к такому обороту или, иначе, объекты ограниченно оборотоспособные — см. п. 2 ст. 129 ГК).

Характерно, что для оценки противоправного завладения такими предметами, материалами, средствами, препаратами или веществами не имеет значения цель, которую преследовал виновный. Она может быть как корыстной, так и некорыстной. И об этом имеется специальное указание в примечаниях к ст. 294 и гл. 29 УК. В отличие от хищения имущества или права на него для квалификации хищений указанных объектов гражданских прав, изъятых из гражданского оборота или ограниченно оборотоспособных, не имеет значения и размер похищенного.

В п. 2 постановления Пленума Верховного Суда Республики Беларусь от 17 июня 1994 г. N 3 «О применении судами законодательства по делам о хищении имущества», утратившим силу с 22 января 2002 г., т.е. спустя год после введения в действие нового уголовного закона, хищение определялось как «совершенное любым способом с корыстной целью умышленное незаконное и безвозмездное изъятие чужого имущества независимо от форм собственности» <11>. В ч. 1 примечаний к гл. 24 УК под хищением понимается «умышленное противоправное безвозмездное завладение чужим имуществом или правом на имущество с корыстной целью путем кражи, грабежа, разбоя, вымогательства, мошенничества, злоупотребления служебными полномочиями, присвоения, растраты или использования компьютерной техники».

Среди нескольких различий, имеющихся между этими определениями понятия «хищение», выделим одно, которое является неочевидным, имеющим между тем принципиальное значение для судебной практики в аспекте определения понятия «корыстная цель». И в том, и в другом определениях понятия «хищение» содержится указание на совершение его с корыстной целью.

До недавнего времени понятие «корысть» не раскрывалось в законе. В судебной практике (см. п. 11 упомянутого постановления Пленума Верховного Суда республики и п. 3 постановления Пленума Верховного Суда СССР от 11 июля 1972 г. «О судебной практике по делам о хищениях государственного или общественного имущества» <12>) и науке уголовного права <13> корыстная цель определялась как намерение обратить имущество в свою собственность или в собственность других лиц вне зависимости от отношения виновного к этим лицам <14>. В части 1 примечаний к ст. 158 УК Российской Федерации этот подход сохранен: в определении понятия «хищение» указано, что чужое имущество обращается в пользу виновного или других лиц.

Не составит особых усилий заметить, что в определении понятия «хищение» в УК Республики Беларусь отсутствует положение об обращении имущества в чью-либо пользу. Отсутствие такого упоминания, на мой взгляд, нельзя рассматривать как пробел в законодательном определении анализируемого понятия. Во избежание дублирования законодатель не воспроизводит в определении понятия «хищение» норму ч. 10 ст. 4 УК, в которой содержится законодательное определение понятия «корыстные побуждения». В указанном значении категория корыстного мотива (корыстных побуждений) служит получению ответа на вопрос о том, что двигает человеком, побуждает его совершить хищение. Он изложен в самом законе (ч. 10 ст. 4 УК). Как отмечено выше, это стремление (желание, потребность) извлечь материальную выгоду из совершенного им преступления. Появление такого стремления (корыстного мотива) порождает формирование у виновного лица корыстной цели — завладеть чужим имуществом или правом на него с тем, чтобы обратить их в свою пользу или пользу близких, получив тем самым имущественную выгоду. Другого соотношения этих понятий в рамках приведенного регулирования, использованного в УК 1999 г., как представляется, нет и быть не может.

Пленум Верховного Суда Республики Беларусь в постановлении от 21 декабря 2001 г. N 15 «О применении судами уголовного законодательства по делам о хищениях имущества» <15> обоснованно, по моему мнению, не стал определять понятие «корыстной цели», поскольку, сделав такой шаг, он вышел бы за пределы своей компетенции. Однако в то же время ориентир на старые подходы при определении понятия «корыстная цель», не основанные на новом уголовном законе, не позволил Пленуму Верховного Суда сделать то, что он мог бы сделать в рамках принадлежащей ему компетенции, а именно: увязать это понятие с понятием «корыстные побуждения» и наряду с этим инициировать в установленном порядке вопрос об изменении уголовного закона либо о даче Национальным собранием республики аутентичного толкования понятия «корыстная цель». Попутно хотелось бы отметить, что, несмотря на обоснованные замечания ученых, принявших участие в обсуждении проекта данного постановления, Пленум в названии постановления, его преамбуле и п. 1 говорит не о хищениях, а о хищениях имущества, что не согласуется с положениями уголовного закона (см. ч. 1 примечаний к гл. 24 УК). Новый Уголовный кодекс республики, говоря о хищении, определяет его как завладение чужим имуществом или правом на него. Такой подход законодателя отвечает новым явлениям в механизме функционирования отношений собственности, связанным с образованием многочисленных институциональных форм собственности, при которых предметом отношений все больше являются не средства производства, рабочая сила, предметы потребления и даже не информация, а сами функции (права) собственников <16>.

Итак, о намерениях лица, совершающего хищение, говорится и в белорусском УК. Но перечень «иных» лиц ограничен только близкими. Иначе говоря, не является хищением действие, отличающееся признаками, характерными для хищения, но совершенное в пользу иных лиц, не являющихся близкими лицу, его совершившему. К примеру, тайное завладение чужим имуществом лица, живущего в достатке, совершенное в пользу третьего лица из сострадания к его убогому, нищенскому существованию, не является хищением по УК Республики Беларусь.

Такой подход к определению корыстной цели как признака хищения был изложен мной ранее в работе «Уголовное право. Особенная часть», вышедшей в издательстве «Тесей» <17>. В более поздней работе, посвященной анализу норм Особенной части УК, И.О. Грунтов занял такую же позицию, указав, что «в УК 1999 г. корыстная цель трактуется несколько уже, чем это явление понималось до сих пор в судебной практике», цель лица состоит в том, чтобы обратить похищаемое имущество «в свою пользу или пользу только близких, в чьей судьбе виновный заинтересован, а не любых лиц» <18>. Правда, эта позиция оказалась не до конца выдержанной, поскольку при анализе объективной стороны хищения, характеризуя понятие «завладение», он почему-то говорит о том, что оно (завладение) «состоит в обращении чужого имущества в свою пользу или в пользу других лиц» <19>.

Особенность мотивации действий исполнителя хищений и иных соучастников подчас не принимается во внимание при квалификации этих преступлений на практике. Например, по одному из уголовных дел орган уголовного преследования вменил в вину К. хищение путем злоупотребления своими служебными полномочиями с целью обращения похищенного в собственность Г. — постороннего для К. лица, не являющегося для него близким. Между тем УК 1999 г. не предусматривает хищения в пользу посторонних лиц. Хищения в пользу третьих лиц, не являющихся близкими, не может быть по определению. Соответственно у органа уголовного преследования не было оснований для предъявления К. обвинения в совершении хищения путем злоупотребления служебными полномочиями в качестве его исполнителя. К. не может нести уголовную ответственность по ст. 210 УК как исполнитель этого преступления (хищения путем злоупотребления служебными полномочиями). Однако своими действиями он мог оказать содействие Г. в хищении имущества. Если К. сознавал, что Г. совершает хищение и оказал ему в этом помощь, используя свои служебные полномочия, то его следовало привлечь в качестве обвиняемого в пособничестве Г. в хищении со ссылкой на ч. 6 ст. 16 УК.

Сказанное относительно корыстной направленности действий лица на получение имущественной выгоды (обогащение) для себя или близких распространяется только на лиц, действующих при совершении хищения в качестве исполнителя преступления. Соучастники хищения могут действовать, побуждаемые иными, некорыстными мотивами, неся при этом ответственность за хищение со ссылкой на ст. 16 УК, если, конечно, они сознавали, что оказывают содействие в совершении хищения, а не какого-либо иного преступления. Данное обстоятельство специально оговаривается в литературе <20>. Например, согласно данных опроса лиц, осужденных за хищения, 4% от числа опрошенных совершали хищение, действуя не из корысти, а за кампанию, а также чтобы избежать конфликта со своими друзьями <21>. Среди некорыстных мотивов действий лиц, принимавших участие в совершении хищения совместно с лицом, действовавшим из корысти, В.А.Владимиров называл ложно понятые соображения товарищества, страх перед угрозой со стороны других участников хищения, родственные отношения, а для несовершеннолетних — браваду, желание не «уронить себя» в глазах сверстников <22>. Действия таких лиц, оказывавших не из корыстных побуждений содействие другому лицу в совершении хищения, даже связанные с выполнением объективной стороны хищения (например, помощь вору в проникновении в квартиру, в упаковке похищенного и его выносе с места преступления), подлежат оценке как действия пособника. Ошибочно, на мой взгляд, рассматривать такое лицо в качестве соисполнителя хищения, что предлагают некоторые авторы <23>, поскольку в этом случае отсутствует обязательный признак, характеризующий действия исполнителя с субъективной стороны — корыстный мотив.

В УК Российской Федерации не совсем корректное, по моему мнению, определение корыстной цели, не согласующееся с этимологией слова «корысть», через понятие изъятия и (или) обращения чужого имущества в пользу третьих лиц снимает проблему квалификации действий лица, их совершившего <24>. Более выверенное и отвечающее этимологии слова определение корысти в белорусском УК породило проблему оценки действий по завладению чужим имуществом в пользу третьих лиц, не являющихся близкими. Подобный пробел, появившийся в УК Республики Беларусь, уводит из-под уголовной ответственности лиц, завладевающих чужим имуществом в пользу третьих лиц, не являющихся близкими. Решение этой проблемы видится в отказе от упоминания корыстной цели в определении понятия «хищение» и замене ее на цель незаконного обогащения самого виновного или незаконного обогащения других лиц. Примеры подобного решения указанной проблемы имеются в уголовном законодательстве иных государств. Так, например, в ст. 137 УК Швейцарии о краже говорится как о присвоении чужого движимого имущества, «чтобы незаконно обогатиться самому или обогатить другого» <25>, в § 276 УК Дании кражей признается завладение любым материальным объектом «в целях получения для себя или для других лиц незаконной выгоды путем его присвоения» <26>.

Хотелось бы также обратить внимание на еще одно весьма важное, на мой взгляд, обстоятельство. Так, для хищения свойственно обращение чужого имущества в пользу самого виновного или его близких, т.е. в пользу физического лица (см. ч. 4 и 10 ст. 4 УК). Хищение физическим лицом имущества в пользу юридического лица не предусмотрено белорусским уголовным законом. Во времена действия УК 1960 г. судебная практика сталкивалась с фактами завладения имуществом в пользу юридического лица <27>. Не исключены эти случаи и в настоящее время. Думается, что не учитывать их нельзя. Подобные факты также должны получать оценку в качестве хищения, но для этого нужны соответствующая корректировка уголовного закона. Ввиду этого предложенное выше исключение корыстной цели из числа признаков хищения должно сопровождаться заменой его на признак получения имущественной выгоды. Для обозначения такой выгоды в отечественном уголовном законе можно использовать опыт зарубежного уголовного законодательства. К примеру, в § 4 ст. 115 УК Польши содержится законодательная дефиниция понятия «имущественная выгода». Под ней понимается «выгода для: 1) себя, 2) другого физического или юридического лица, 3) организационной единицы без образования юридического лица, 4) группы лиц, осуществляющей организованную преступную деятельность» <28>. Справедливости ради следует отметить, что подобное предложение в качестве официального предложения Прокуратуры Республики Беларусь было внесено в парламент страны еще в 1998 г. при подготовке ко второму чтению проекта нового УК республики. Оно было навеяно вышедшим в то время в свет первым переводом на русский язык УК Польши 1997 г. <29> Однако разработчики проекта УК посчитали его не вписывающимся в традиционные для отечественного уголовного права подходы к оценке субъективной стороны хищений и оно не было принято во внимание.

В одной из статей уголовного закона вместо понятия «корыстная цель» использовано понятие «цель хищения». Речь идет о ст. 214 УК, в которой предусмотрена уголовная ответственность за угон как неправомерное завладение автодорожным механическим транспортным средством или маломерным водным судном и поездку на нем без цели хищения. В данном случае, как представляется, под отсутствием цели хищения законодатель имеет в виду отсутствие корыстной цели, присущей хищению. При решении вопроса о наличии или отсутствии состава угона автодорожного механического транспортного средства или маломерного водного судна, на мой взгляд, необходимо исходить из содержания понятия корыстная цель, приведенного выше. Угон налицо лишь в случаях, когда лицо, неправомерно завладевшее указанными транспортным средством или водным судном и осуществившее поездку на нем, действовало без цели обращения их в свою пользу или в пользу близких.

По-разному отсутствие корыстной цели при угоне отражается в зарубежном уголовном праве. Как следствие этого по-разному определяется правовой статус угона и его место среди других преступлений, предусмотренных в Особенной части уголовного закона. Например, в статье 166 УК Российской Федерации определение понятия «угон» как неправомерного завладения транспортным средством без цели хищения совпадает с белорусским подходом. В статье 289 УК Польши законодатель применил иную формулу: совершает преступление тот, «кто забирает с целью кратковременного использования чужое механическое средство передвижения». Более радикальный вариант использован в статье 289 УК Украины, которая предусматривает уголовную ответственность за незаконное завладение транспортным средством с какой-либо целью. Термин «угон» вообще не упоминается в этой статье. В примечании к ней приводится законодательное определение незаконного завладения транспортным средством. Под ним «следует понимать совершенное умышленно, с ЛЮБОЙ ЦЕЛЬЮ (выделено мной. — Авт.) противоправное изъятие каким бы то ни было способом транспортного средства у собственника либо пользователя вопреки их воле» <30>. Такое законодательное решение объединяет в одном составе и хищение транспортного средства (с корыстной целью), и его угон (с любой другой некорыстной целью), упрощая задачу правоприменителя при квалификации содеянного. Получается, что для нужд квалификации этого преступления не имеет значения выяснение цели, с которой лицо совершает незаконное завладение транспортным средством. Пойдя на такой радикальный шаг, законодатель Украины по существу изменил характеристику непосредственного объекта рассматриваемого преступления. Оставив указанную статью в разделе о преступлениях против безопасности движения и эксплуатации транспорта, он сохранил в качестве непосредственного объекта безопасность движения и эксплуатации транспорта. Вместе с тем в качестве дополнительного объекта этого преступления определены отношения собственности.

Украинский вариант отказа от выделения некорыстной цели в составе угона транспортного средства представляется более предпочтительным. Его реализация в белорусском уголовном законе должна сопровождаться одновременной корректировкой санкций всех частей ст. 214 УК в сторону их смягчения с целью приведения их в соответствие с принципом справедливости, закрепленным в ст. 3 этого же кодекса. Критические замечания по поводу несправедливости и чрезмерной жесткости санкций ст. 214 УК, высказанные криминалистами <31>, похоже, нашли понимание у законодателя. Первый, но, полагаю, весьма скромный шаг в этом направлении сделала Палата представителей Национального собрания Республики Беларусь, приняв в первом чтении 31 мая 2002 г. проект Закона «О внесении изменений и дополнений в некоторые законодательные акты Республики Беларусь». В этом законопроекте предусмотрена корректировка в сторону смягчения санкций всех частей ст. 214 УК (см. п. 33 ст. 1 указанного проекта Закона). Увы, диспозиция ч. 1 ст. 214 УК в этом законопроекте осталась неизмененной, хотя предложения, направленные на ее совершенствование, предлагались законодателю <32>. К тому же, как представляется, недостаточно было понизить нижнюю и верхнюю границы лишения свободы во всех частях этой статьи, ввести ограничение свободы в санкцию ч. 1 ст. 214 УК. Следовало также предусмотреть возможность применения за угон без отягчающих обстоятельств таких видов наказания как арест, исправительные работы и штраф, ввести в санкцию ч. 2 данной статьи наказание в виде ограничения свободы.

Определив понятие «корыстные побуждения», законодатель не посчитал нужным пояснить, что следует понимать под «низменными побуждениями», «личной заинтересованностью» и «личными побуждениями», используемыми им в качестве родовых понятий, в объем которых входит и видовое по отношению к ним понятие «корыстные побуждения». Раскрыть содержание «низменных побуждений» позволяет обращение к этимологии слова «низменный», определяемого через понятия «подлый, бесчестный», т.е. качеств, характеризующих человека, действующего в нарушение требований чести, непорядочного, низкого в нравственном отношении. Иначе говоря, определение в уголовном законе «корыстных побуждений» как побуждений низменных (ч. 2 ст. 180, п. 3 ч. 2 ст. 182 УК) согласуется с общей оценкой их как антисоциальных, порицаемых обществом.

Сложнее дело обстоит с определением понятий «личная заинтересованность» и «личные побуждения». Прежде всего следует обратить внимание на то, что термины «заинтересованность» и «побуждение» — суть синонимы. И тот, и другой термины определяются в словарях через понятия «интерес», «желание», «стремление» <34>. По сути, для определения мотива законодатель применил разные термины, имеющие одно и то же содержание, которое следовало отразить с использованием одного, а не двух терминов. Использование такого приема противоречит правилам законодательной техники, изложенным в уже упоминавшейся выше ст. 34 Закона Республики Беларусь «О нормативных правовых актах Республики Беларусь». Создается превратное представление о том, будто бы эти термины имеют неодинаковое содержание, коль скоро они имеют различное наименование. Пойдя на применение указанного приема законодательной техники для характеристики преступного мотива, законодатель, хотел он того или нет, объективно усложнил задачу по уяснению содержания названных терминов.

В литературе приводится определение понятий «личная заинтересованность» и «личные побуждения». Авторы, объясняющие содержание названных терминов, не делают различий между ними, определяя их одинаково. При этом они ограничиваются перечислением тех мотивов, которые, на их взгляд, входят в объем этих понятий (используются открытые перечни), и указанием на объединяющий эти мотивы признак — стремление получить выгоду неимущественного характера <35>. Такой же подход к определению понятия «личной заинтересованности» продемонстрировал Пленум Верховного Суда Республики Беларусь в постановлении от 4 июня 1993 г. N 4 «О судебной практике по делам о злоупотреблении властью или служебными полномочиями, превышении власти или служебных полномочий, служебной халатности и должностном подлоге» (с изм. и доп. от 24 сентября 1998 г. и 29 марта 2001 г.). Пленум указал, что иная личная заинтересованность как мотив злоупотребления властью или служебными полномочиями (ст. 424 УК) либо служебного подлога (ст. 427 УК) «может выражаться в стремлении извлечь выгоду неимущественного характера, обусловленном такими побуждениями, как карьеризм, протекционизм, семейственность, желание приукрасить действительное положение, получить взаимную услугу, заручиться поддержкой в решении какого-либо вопроса, скрыть свою некомпетентность и т.п.» <36>.

Таким образом, «личная заинтересованность, «личные побуждения» — это мотив, выражающий стремление (желание) лица получить выгоду неимущественного характера, а «корыстные побуждения» — мотив, указывающий на стремление (желание) получить выгоду имущественную. В обоих случаях действия лица, совершающего преступление, продиктованы стремлением (желанием) приобретения выгоды. При этом выгоды личной, для себя или своих близких. Коль скоро это так, то очевидна терминологическая избыточность в использовании в уголовном законе столь многочисленных терминов для обозначения одного и того же мотива — желания извлечь выгоду как имущественную, так и неимущественную из совершенного преступления. Думается, имеются основания для того, чтобы рекомендовать законодателю отказаться от использования признаков «корыстная или иная личная заинтересованность, «корыстные или иные личные побуждения», заменив их признаком «личные побуждения».

Определение признака «личные побуждения» ввиду его частой повторяемости в уголовном законе следует привести в ст. 4 УК в качестве новой части. Она может быть предложена в следующей редакции и помещена вслед за ч. 10 этой статьи УК: «10-1. Под личными побуждениями понимаются как корыстные побуждения, так и мотивы, характеризующиеся стремлением извлечь из совершенного преступления для себя или близких выгоду неимущественного характера». Если же законодатель посчитает необходимым криминализировать деяние или усилить ответственность за его совершение и в тех случаях, когда лицо действует из желания получения выгоды третьими лицами, не являющимися близкими, он должен особо оговорить это обстоятельство. Аналог такому решению анализируемого вопроса имеется в ныне действующем уголовном законе. Законодатель применил его в ст. 240 УК (преднамеренное банкротство), где специально оговорил, что уголовная ответственность за умышленное создание или увеличение неплатежеспособности применяется при условии, что эти действия совершены «в личных интересах или в интересах иных лиц».

Принятие республикой в 1999 г. нового уголовного закона отнюдь не означает завершения процесса его совершенствования. Этот процесс всего лишь перешел в стадию рутинной работы по его корректировке <37>. Сформулированные выше предложения по изменению и дополнению уголовного закона, предусматривающего ответственность за преступления, совершаемые из корыстных и иных личных побуждений, преследуют цель создания благоприятных условий для обеспечения гарантий прав и свобод лиц, в отношении которых будет использоваться уголовный закон, равно как и лиц, на страже интересов которых он стоит. Реализация этих предложений позволит снизить остроту проблемы единообразного толкования и применения уголовного закона судом и органами уголовного преследования.

<1> См.: Лукашов А. О некоторых аспектах уголовной политики белорусского государства в 2001 году // Юстыцыя Беларусi. 2002. N 2. С. 27.

<2> См.: Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка.- М.: Азбуковник, 1999. С. 298.

<3> Там же. — С. 527.

<4> См., например: Тарарухин С.А. Установление мотива и квалификация преступления. — Киев, 1977. С. 14; Механизм преступного поведения. — М., 1981. С. 47.

<5> Гульдан В.В., Кудрявцев В.Н. Понятие и криминологическое значение мотивации преступного поведения // Криминальная мотивация / Отв. Ред. В.Н.Кудрявцев. — М., 1986. С. 12.

<6> Лунеев В.В. Функции мотивации // Криминальная мотивация / Отв. Ред. В.Н.Кудрявцев. — М., 1986. С. 23.

<7> См. Волков Б. С. Мотивы преступлений. — Казань, 1982. С. 47.

<8> Подробнее об особенностях уголовной ответственности за деяния, предусмотренные единым составом преступления с альтернативными признаками, см.: Лукашов А.И. Уголовное право Республики Беларусь. Состояние и перспективы. — Мн., 2002. С. 37 — 43.

<9> См.: Криминология / Под общ. ред. Н.Ф.Кузнецовой и Ю.Н.Аргуновой. — М., 2001. С. 111.

<10> См., например: Грунтов И.О. Хищения: признаки состава преступления // Право Беларуси. 2002. N 1. С. 70; Ребеко Н.В. Охрана жизни и право на смерть // Промышленно-торговое право. 2002. N 1, N 2.

<11> См.: Сборник действующих постановлений Пленума Верховного Суда Республики Беларусь, постановлений и определений кассационных и надзорных судебных инстанций за 1994-1998 гг. и обзоров судебной практики / Сост. Н.А.Бабий.- Мн., 2000. С. 46.

<12> См.: Сборник постановлений Пленума Верховного Суда СССР: 1924 — 1977 / Сост. Е.А.Смоленцев (гл. ред.), Л.Г.Алексеева, С.Г.Банников и др. Ч. 2. — М., 1981. С. 142.

<13> Тишкевич И.С. Уголовная ответственность за посягательства на социалистическую собственность.- Мн., 1984. С. 15; Владимиров В.А., Ляпунов Ю.И. Ответственность за корыстные посягательства на социалистическую собственность.- М., 1986. С. 51.

<14> Пытаясь осовременить судебную практику применения УК 1960 г., И.О.Грунтов, говоря о ее ретроспективе, едва ли обоснованно сужает круг иных лиц до «других лиц, в чьей судьбе виновный заинтересован материально» (см. Грунтов И.О. Хищения: признаки состава преступления. С. 70). До введения в действие УК 1999 г. такой подход не был присущ судебной практике и науке уголовного права.

<15> См.: Национальный реестр правовых актов Республики Беларусь. 2002. N 8, 6/311.

<16> См. подробнее: Морозова А.П., Матулис Э.Б. Новые тенденции глобализации экономики и развитие отношений собственности // Социология. 2000. N 4. С. 19.

<17> См.: Лукашов А.И. Преступления против собственности // Уголовное право Республики Беларусь. Особенная часть / Под общ. ред. А.И.Лукашова. Мн., 2001, С. 194.

<18> Грунтов И. О. Преступления против собственности // Уголовное право Республики Беларусь. Особенная часть / Под ред. Н.А.Бабия и И.О.Грунтова. — Мн., 2002. С. 258.

<19> Грунтов И.О.: 1) Там же. — С. 255; 2) Хищения: признаки состава преступления. С. 68, 69.

<20> См., например: Верин В. П. Преступления против собственности // Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации: Научно-практический комментарий / Отв. Ред. В.М.Лебедев. — М., 2001. С. 339.; Грунтов И.О. Хищения: признаки состава преступления. С. 70.

<21> Скляров С. Корысть как обязательный признак отдельных составов преступлений в уголовном праве России // Уголовное право. 2000. N 4. С. 30.

<22> Владимиров В.А. Квалификация преступлений против личной собственности. — М., 1968. С. 43 — 44; Владимиров В.А., Ляпунов Ю.И. Ответственность за корыстные посягательства на социалистическую собственность. С. 53.

<23> Владимиров В.А., Ляпунов Ю.И. Указ. соч. С. 53.

<24> На некорректность определения понятия «корыстная цель» в УК РФ указывают и российские исследователи (см., например: Скляров С. Указ. соч.. С. 30).

<25> Уголовный кодекс Швейцарии / Пер. с нем. Серебренниковой А.В.- М., 2000. С. 51.

<26> Уголовный кодекс Дании / Пер. на рус. Беляев С., Рычева А.- М., 2001. С. 154.

<27> См., например: Тишкевич И.С., Тишкевич С.И. Квалификация хищений имущества. — Мн., 1996. С. 38.

<28> Уголовный кодекс Республики Польша / Вступ. статья Лукашова А.И. и Саркисовой Э.А. — СПб., 2001. С. 104 — 105.

<29> См.: Уголовный кодекс Республики Польша / Пер. Барилович Д.А. и др.; Адапт. пер. и научн. ред. Э.А.Саркисовой, А.И.Лукашова; Под общ. ред. Н.Ф.Кузнецовой. — Мн., 1998.

<30> См.: Ведомости Верховной Рады Украины. 2001. N 25-26. Ст. 131.

<31> См. подробнее: Лукашов А.И. Преступления против собственности // Лукашов А.И., Саркисова Э.А. Уголовный кодекс Республики Беларусь: сравнительный анализ и комментарий. — Мн., 2000. С. 259 — 260; Барков А.В., Хомич В. М. Теоретические и прикладные проблемы реформы уголовно-правовой политики в Республике Беларусь // Выбраныя навуковыя працы Беларускага дзяржаўнага унiверсiтэта: У 7 т. Т. 3. Юрыспрудэнцыя. Эканомiка. Мiжнародныя адносiны. — Мн., 2001. С. 113.

<32> См., например: Лукашов А.И. Уголовное право Республики Беларусь. Состояние и перспективы развития. С. 55 — 56.

<33> Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Указ. соч. С. 47, 417, 537.

<34> Там же. — С. 206, 249, 527.

<35> См., например: Мельник Н.И. Преступления в сфере служебной деятельности // Научно-практический комментарий Уголовного кодекса Украины от 5 апреля 2001 года / Под ред. Н.И.Мельника, Н.И.Хавронюка. — Киев, 2002. С. 991.; Данилюк С.Е. Преступления против порядка управления // Уголовное право Республики Беларусь. Особенная часть / Под общ. ред. А.И.Лукашова. — Мн., 2001. С. 602; Леонтьев Б.М. Преступления против государственной власти, интересов государственной службы и службы в органах местного самоуправления // Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Под ред. Н.Ф.Кузнецовой. — М., 1998. С. 660.

<36> Сборник действующих постановлений Пленума Верховного Суда Республики Беларусь, постановлений и определений кассационных и надзорных судебных инстанций за 1994 — 1998 гг. и обзоров судебной практики. С. 92; Национальный реестр правовых актов Республики Беларусь. 2001. N 39, 6/279.

<37> См. подробнее: Лукашов А.И. Уголовное право Республики Беларусь. Состояние и перспективы развития. С. 76.